Окончание. Начало можете прочитать тут.

ПОСЛЕ

Первые толчки я почувствовал, обозревая разбитые витрины магазина, в котором ночью побывали мародеры, а потом наш мир рухнул. Вокруг с чудовищным треском оседали и рушились дома, проваливались в преисподню паркинги с автомобилями, падали светофоры и фонарные столбы. И кругом кричали, вопили, хрипели люди, большинству из которых помочь было невозможно. Мне повезло, хотя это, конечно, странное везение. Я был жив и здоров, но я был один. Когда в сумерках я, наконец, добрался до своего дома, там тоже были только развалины. На мои крики никто не ответил. Те, кто уцелел, уже успели привыкнуть к отчаянным воплям и даже не поднимали усталых глаз. Они ведь тоже кого-то потеряли. Конечно, многие, как и я, не хотели сдаваться, лазали среди руин, но в большинстве случаев это было бесполезно. Потом я слышал рассказы о чудом спасшихся, несмотря на то, что они находились внутри зданий, но такие истории только бередили затянувшиеся тонкой пленкой раны. Я все-таки попытался проникнуть в то изувеченное пространство, которое еще вчера была нашей квартирой, но дальше третьего этажа не пробрался. От лестницы остался только металлический смятый остов с неровными островками бетона, но и он уцелел не весь. Освещая себе путь мерцающим экраном смартфона, я с трудом карабкался по этой шаткой конструкции, царапая ладони, и только благодаря этому слабому свету не сделал шага в бездну, где, наверное, покоились тела жены и дочери. Оказав мне эту последнюю услугу, смартфон погас – села батарейка. Я бросил его в пропасть, которая навсегда разлучила меня с теми, кого я любил, и только мгновением позже понял, что копирую кладбищенский ритуал – только вместо традиционного кома земли был мобильный телефон. Что ж, вполне современно. Я даже услышал треск разбившегося пластикового корпуса и на какие-то секунды мной вдруг овладело желание шагнуть в эту темноту. Я даже потянулся в ту сторону, но странная мысль остановила меня. Я вдруг подумал, что в том, что я жив есть какой-то смысл.

Я ведь знаю, почему все это случилось. Я знаю, кто виноват в том, что тысячи людей погибли. Потом выяснилось, что несколько миллионов, половина населения Москвы, не считая пригородов. И я не хотел, чтобы они остались неотомщенными. Моя жена, моя дочь, мои родители, моя сестра, мои племянники, мои друзья. Поэтому я решил не торопиться со своей смертью. Наощупь, я начал спускаться вниз, туда, где меня ждало дело моей жизни, великое дело. На середине пути я запнулся за что-то и рухнул на останки бетонных ступенек. В первый момент боль меня просто оглушила, а может это просто был эффект неожиданности. Я быстро сообразил, что ничего страшного со мной не случилось. Я сильно ушиб левый бок и бедро, ободрал и без того кровоточащие ладони, но это и все. Собираясь с силами, чтобы встать я посмотрел вверх. Снег давно прекратился, облака разошлись и с черного бездонного неба на меня смотрели крупные звезды, почти такие же яркие как летом. Я вдруг понял, что эти же звезды светят над другими городами и странами, и что нас больше ни с кем ничего и никто не разделяет. После снегопада потеплело, влажный мартовский воздух был, как губка, напитан той самой свободой, которую я ощутил накануне. Она наполняла легкие, насыщала сосуды наподобие кислорода и бежала к сердцу, а потом от него по всему организму – свобода, данная Богом, свобода, за которую было заплачено столь дорогой ценой.

1327397552-755178-0021901_www-nevseoboi-com_-ua_-6011680

Выжившие быстро нашли друг друга и выяснилось, что многие хотят примерно того же, что и я. Неожиданно это оказалось несложным. Не было ни армии, ни полиции, зато было оружие, а многие из нас служили в армии и знали как с ним обращаться. Кремль почти полностью уцелел и теперь возвышался как заповедный остров – возможно, как раз для того, чтобы нам проще было решить нашу задачу. Аэропорты не работали, дороги были разрушены, так что им особенно некуда была деться. Помню, как мы шли туда через мост, густой толпой, но без шума и беспорядка, а этот дворец Кощея Бессмертного возвышался впереди. Уже совсем потеплело, дул мягкий ветерок, внизу колыхались серые воды Москвы-реки, а наши сердца наполняли одновременно решимость, ярость и радость от того, что мы скоро совершим. Кто-то даже запел сильным и скорбным голосом и мңогие подхватили эту песню, которая одновременно была реквиемом по погибшим и клятвой не отступить в последний момент. От торжественности момента на глаза навернулись слезы, которые тут же высушил ветер.

Мы вошли в ворота, которые никто толком не охранял. Обошлось несколькими выстрелами в воздух. И дальше тоже не было никакой охраны. Мы продвигались вперед, как цунами, и знали, что нас не остановить. А потом мы увидели их и не было уже никакой торжетвенности, а только слепая ярость, беспрерывный грохот выстрелов и потоки крови. Кровь была повсюду. Мы ходили по ярко-алым лужам, забрызгивая одежду. Стреляли и мужчины, и женщины. Стреляли и в мужчин, и в женщин. Какая разница, есть у вас член или нет, когда ваши близкие мертвы? Правда, я все-таки составил какую-то бумагу, пародию на приговор, вроде тех, что составляли они сами, и мы все ее подписывали. Эта бумага сохранилась. Она тоже забрызгана кровью. Потом, когда опьянение местью прошло, многие испытали ужас. Ведь мы были обычными людьми. Ни военными, ни убийцами. Среди нас были домохозяйки, пенсионеры, даже учительницы начальных классов, но нас довели до этого. И хотя голова кружилась и к горлу подкатывала тошнота, дело было сделано. Наше великое дело. Это произошло в марте 2018 года, на четвертый год нашей войны с Украиной и на второй — с отключения Интернета. Кстати, второе многих потрясло гораздо больше.

В этот же день мы занялись необходимыми делами. Восстановлением связи, сбором информации, формированием правительства. Нужно было узнать, что происходит вокруг и сообщить о себе. Я не очень удивился, когда мне предложили стать премьер-министром. Ведь в эти трагические дни я проявил большую активность. Многие утверждали, что если бы не я, дело не довели бы до конца. Но сам я не намерен так себя возвеличивать. Через несколько дней появилась телефонная связь, благодаря чему выяснилось, что разрушено еще несколько городов, преимущественно в центре России. Что ж, жаль. Вот и все, что я подумал, узнав об этом, хотя, конечно, произнес официальные слова скорби. Это были старые русские города с богатой историей, но с другой стороны с некоторых пор они стали балластом, стремительно деградируя и превращаясь в скопище маргиналов. Мертвые не должны держать за ноги живых, говорится в Библии. Так что может это Божий промысел и все к лучшему. Также мы узнали, что зарубежные спутники засекли катастрофу, военные действия были приостановлены, планета замерла в ожидании. Поэтому как только появилось телевещание, я выступил с обращением к нации и зарубежным лидерам, где честно рассказал о том, что мы сделали, какими мотивами руководствовались, а также заявил о наших мирных намерениях и желании вернуться в круг цивилизованных государств. Говорят, мир на мгновение оцепенел, а потом вздохнул с облегчением и разразился аплодисментами. Все поздравляли нас с демократической революцией, но я-то знал, что это еще не все. Кое-где испуганные московскими событиями губернаторы пытались оказать сопротивление, но мы его быстро подавили. Не буду говорить как. К концу октября страна вполне осознала, что правила игры поменялись. А у меня сложилась репутация человека, который шутить не любит.

Удивительно, как быстро может исчезнуть целый мир. Удивительно, как быстро к этому привыкаешь. Оставаться в разрушенном городе было невозможно и столицу (пока временно, хотя что более постоянно, чем временное) перенесли в Самару. Теперь из моего кабинета видна свинцовая гладь Волги, противоположный берег круто обрывающийся к воде и крупные чайки, высматривающие рыбу. Мне нравится этот город. Когда проезжаешь по его улицам и видишь автобусы, прохожих, витрины магазинов, возникает ощущение, что все осталось прежним. Не таким, каким было в последние странные годы, а довоенным, наполненным светом и надеждой. Это, конечно, иллюзия. Даже здесь, среди целых зданий и ровных магистралей, люди пережили шок.

Именно из Самары я впервые вышел в Интернет, не в огороженную колючей проволокой зону .ru, а в настоящую Большую сеть, которая теперь снова доступна всем. Просмотрев новости и пару статеек в воскресших независимых СМИ, которые уже нашли у меня кучу недостатков (удивительно, как быстро возвращаются эти привычки), я вдруг открыл свой старый почтовый ящик. Не знаю, зачем я это делал. Какой-то труднообъяснимый порыв или, может, Господь шепнул мне что-то на ухо. Я ведь даже не был уверен, что мой аккаунт не закрыли. Но он сохранился и я с размаха, как пловец, решивший нырнуть, погрузился в свою прежнюю жизнь. В жизнь человека, который был мною. Тогда я не знал, что буду на равных беседовать с мировыми лидерами, как и представления не имел, что способен на массовое убийство. Здесь были письма двух-трехлетней давности, которые не дошли до меня по прихоти тех, кто теперь превратился в безгласное кровавое месиво. Письма от зарубежных друзей и деловых партнеров, ссылки на их страницы в Фейсбуке и аккаунты в Скайпе, отчеты о торгах на ведущих мировых биржах и прогнозы самых знаменитых аналитиков, некоторых из которых я знал лично. Никогда я так явственно не чувствовал, что это время у меня украли. Что миллионы людей жили нормальной человеческой жизнью, пока я превращался в бледную тень самого себя. Что эта чудовищная изоляция была в сотню, в тысячу раз худшим преступлением, чем я это ощущал, когда мы толпой шли в Кремль. И, как и в тот день, я вновь ощутил у руке приятную тяжесть горячего от стрельбы автомата. Определенно я принял верное решение и те, другие, возвращаясь мысленно к этим событиям, наверняка думают также.

Во власти этих чувств я не сразу заметил, что последнее письмо было недавним. Не веря своим глазам, я вглядывался в адрес отправителя. Послание от моей жены, отправленное за несколько часов до катастрофы. Немеющими пальцами я щелкнул по нему «мышкой». Письмо было отправлено с ее старого адреса, того, который стал недоступен после введения цензуры. Выходит, моя жена нашла доступ в Большую сеть и пользовалась ей, наплевав на все последствия. Что ж, она, женщина, оказалась храбрее меня. Меня сделало храбрым отчаяние и ощущение того, что прежний порядок вещей дает трещину. Она не боялась просто так. Собравшись с духом, я начал читать то, что хотела сообщить мне моя мертвая жена.

«Дорогой Саша!
После нашего телефонного разговора я не могу заснуть. Меня преследует ощущение, что мы больше никогда не увидимся. Я чувствую, что надвигается какая-то катастрофа, но не знаю, что именно это будет и не понимаю, как это предотвратить. Возможно, что-то вроде гибели Атлантиды, о которой мы с тобой читали. Правда, у нас здесь нет моря. Зато сейсмологи давно говорят про небольшие подземные толчки. Не исключено, что они могут стать сильнее, а высотные здания в Москве не рассчитаны на это.

Как бы то ни было, этот последний вечер (почему я уверена, что он будет последним?) мы провели хорошо. Маша уже спит, и я надеюсь, что если что-то произойдет, она не успеет проснуться. И, конечно, я лягу спать рядом с ней.

У многих, я уверена, будет желание объяснить катастрофу действиями тех, кто у власти. Но это правда только отчасти. Мы все допустили это безумие и теперь должны пожинать его плоды. Похоже, что катастрофа – это единственный способ заставить нас одуматься. Поэтому месть, которая, конечно же, последует, не решит проблем. Мы все должны измениться. Только в этом случае можно рассчитывать на другую, более счастливую жизнь.

У меня предчувствие, что ты останешься в живых и еще многого добьешься в этом мире. Ты сильный и смелый человек, ты даже сам не представляешь насколько. Так как весь наш семейный фотоархив наверняка пропадет, высылаю тебе вместе с письмом нашу общую фотографию. Я выбрала старое фото, потому что оно из более счастливых времен. Помнишь, моя подруга Стелла сняла нас на пляже в Греции? Вспоминай о нас с любовью, но без печали.
Твоя любящая жена Светлана

P.S. Надеюсь, ты не сердишься на меня, что я в тайне общалась с большим миром? Мне всегда было жаль птиц, запертых в клетках.»

Я нажал на присоединенный файл. Чтобы увидеть фото, мне пришлось утереть кулаком слезы. И все равно они набегали на глаза, когда я смотрел на нашу счастливую смеющуюся семью на фоне ярко-голубого моря. Это было последнее мирное лето, когда никто даже подумать не мог, в каком кошмаре мы все окажемся. Мне казалось, что я все еще там, слышу шум прибоя, в спину мне дует свежий ветер, а макушку припекает средиземноморское солнце. Кажется, потом мы пошли обедать в маленький ресторанчик, где во дворе серебрились оливы, мы со Светланой пили местное молодое вино, а Машка облилась гранатовым соком. Потом мы, загорелые, постройневшие от плавания, вернулись в Москву, не зная, что нас ждет, что скоро нашей жизнью станут распоряжаться чужие равнодушные люди, а потом я эту жизнь у них отниму, но моей семьи это не вернет. И мы, я ничего не сделаем для того, чтобы всего этого не случилось, добровольно оденем ярмо и взбрыкнем только тогда, когда оно ослабнет. Все те люди, которые шли со мной вершить справедливость, сжимавшие в руках промасленные автоматы, они мстили не только за тех, кто погиб, они мстили за себя, за свою трусость, за неспособность сказать «нет», если за этим последует наказание. Они расстреливали свой страх, свое унижение, свое бесправное существование, хотя сами допустили все это. И я точно такой же. Мои руки в крови и я даже не могу сказать, что умываю их, потому что постоянно твердил «око за око, зуб за зуб». Одно хорошо: я еще могу быть честным с собой.

Я руководил страной только до парламентских выборов и отказался, когда мне предложили вновь стать премьер-министром. Президентсҡий пост парламент ликвидировал, как потенциально опасный. После утверждения нового премьер-министра – порядочного и образованного человека, который в отличие от всех нас не боялся говорить, что думает и поэтому оказался сначала в тюрьме, а потом в эмиграции, я удалился в один из небольших монастырей недалеко от Самары. Братия здесь немногочисленная, но не склонная к тем порокам, которые как жирные лианы оплели нашу церковь. Впрочем, и церковь сейчас уже другая. В ней началось что-то вроде Реформации. Монастыри вот правда сохранились. Я живу здесь уже год и подумываю не принять ли постриг, так как мирская жизнь меня уже мало волнует. Я нашел свое призвание в том, чтобы собирать и систематизировать старинные рукописи. Мне это интересно и нетрудно, ведь первое мое образование историческое, а в брокеры я пошел, потому что там можно было хорошо заработать. Теперь деньги меня мало волнуют: ведь все необходимое у меня есть. Чаще всего я спокоен и доволен своим существованием, и лишь в марте, когда влажный ветер гонит по небу облака, словно охотник, преследующий волчью стаю, я смотрю на мелькающие в просветах крупные звезды и меня пронзает острая тоска. Но я тоскую не по нашей московской квартире, не по Средиземному морю, вдоль которого мы все вместе гуляли, не по пахнущим пирогами воскресеньям, ни по игрушкам дочери, разбросанным на полу. Я тоскую по тому далекому миру, где мы снова встретимся, по черте, отделяющей наше «сейчас» от вечности и в звоне ветра и дождя мне чудится смех жены и дочери. Я стою на монастырском дворе, ветер раздувает мою одежду послушника и наполняет уши обещаниями свободы. И теперь я знаю, какую свободу он имеет в виду.